Неточные совпадения
Гёте «
Страдания молодого Вертера» (1774).] на которое тот хлопал только
глазами, сидя в креслах, ибо после осетра чувствовал большой позыв ко сну.
Все к лучшему! это новое
страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы
глаз моих.
Раскольников в бессилии упал на диван, но уже не мог сомкнуть
глаз; он пролежал с полчаса в таком
страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой и с тарелкой супа. Посмотрев на него внимательно и разглядев, что он не спит, она поставила свечку на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.
Глаза maman были открыты, но она ничего не видела… О, никогда не забуду я этого страшного взгляда! В нем выражалось столько
страдания!..
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей
глазами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало
страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.
Когда он молчал,
глаза придавали холеному лицу его выражение разочарованности, а глядя на женщин, широко раскрывались и как бы просили о помощи человеку, чья душа устала, истерзана тайными
страданиями.
Доктор высох, выпрямился и как будто утратил свой ленивенький скептицизм человека, утомленного долголетним зрелищем людских
страданий. Посматривая на Клима прищуренными
глазами, он бесцеремонно ворчал...
Я после видел, как она обрезала палец и заплакала: лоб у ней наморщился,
глаза выразили
страдание, а рот улыбался: такова сила привычки.
Тот уготовляет человечеству несоизмеримо большие
страдания, кто боязливо закрывает себе
глаза на необходимость таких операций и из доброты и мягкосердечия предоставляет человечеству погибать от гнойных нарывов.
Они говорили о несправедливости власти, о
страданиях несчастных, о бедности народа, но, в сущности,
глаза их, смотревшие друг на друга под шумок разговора, не переставая спрашивали: «можешь любить меня?», и отвечали: «могу», и половое чувство, принимая самые неожиданные и радужные формы, влекло их друг к другу.
Лицо ее вдруг сморщилось, выражая
страдание. Она ничего не сказала и только опустила
глаза.
Он верил в это и потому бодро и даже весело всегда смотрел в
глаза смерти и твердо переносил
страдания, которые ведут к ней, но не любил и не умел говорить об этом.
И слезы выступили у ней на
глаза, и она коснулась его руки. Фраза эта была неясна, но он понял ее вполне и был тронут тем, чтò она означала. Слова ее означали то, что, кроме ее любви, владеющей всею ею, — любви к своему мужу, для нее важна и дорога ее любовь к нему, к брату, и что всякая размолвка с ним — для нее тяжелое
страдание.
Иногда он кажется так счастлив,
глаза горят, и наблюдатель только что предположит в нем открытый характер, сообщительность и даже болтливость, как через час, через два, взглянув на него, поразится бледностью его лица, каким-то внутренним и, кажется, неисцелимым
страданием, как будто он отроду не улыбнулся.
«Да, больше нечего предположить, — смиренно думала она. — Но, Боже мой, какое
страдание — нести это милосердие, эту милостыню! Упасть, без надежды встать — не только в
глазах других, но даже в
глазах этой бабушки, своей матери!»
Но когда настал час — «пришли римляне и взяли», она постигла, откуда пал неотразимый удар, встала, сняв свой венец, и молча, без ропота, без малодушных слез, которыми омывали иерусалимские стены мужья, разбивая о камни головы, только с окаменелым ужасом покорности в
глазах пошла среди павшего царства, в великом безобразии одежд, туда, куда вела ее рука Иеговы, и так же — как эта бабушка теперь — несла святыню
страдания на лице, будто гордясь и силою удара, постигшего ее, и своею силою нести его.
Она, шепотом, скрадывая некоторые слова и выражения, прочла письма и, скомкав оба, спрятала в карман. Татьяна Марковна выпрямилась в кресле и опять сгорбилась, подавляя
страдание. Потом пристально посмотрела в
глаза Вере.
Я протер чистой бумагой стаканчики, налил водки, очистил яйцо и чокнулся с Глебом Ивановичем, руки которого дрожали, а
глаза выражали испуг и
страдание.
Консилиум исследовал, хлопая
глазами под градом, чорт знает, каких непонятных разъяснений Кирсанова, возвратился в прежний, далекий от комнаты больной, зал и положил: прекратить
страдания больной смертельным приемом морфия.
Тот же свет светился в доверчивых, испуганных и кротких, полудетских
глазах, полных святыни
страдания.
Выражение счастия в ее
глазах доходило до
страдания. Должно быть, чувство радости, доведенное до высшей степени, смешивается с выражением боли, потому что и она мне сказала: «Какой у тебя измученный вид».
Раз мне пришла мысль, что счастье не зависит от внешних причин, а от нашего отношения к ним, что человек, привыкший переносить
страдания, не может быть несчастлив, и, чтобы приучить себя к труду, я, несмотря на страшную боль, держал по пяти минут в вытянутых руках лексиконы Татищева или уходил в чулан и веревкой стегал себя по голой спине так больно, что слезы невольно выступали на
глазах.
Больные, искалеченные, страдающие люди бесконечною вереницею потянулись перед
глазами; легких больных в клиники не принимают, — все это были
страдания тяжелые, серьезные.
И таких случаев приходится встречать очень много. Сколько болезней из-за этого стыда запускают женщины, сколько препятствий он ставит врачу при постановке диагноза и при лечении!.. Но сколько и душевных
страданий переносит женщина, когда ей приходится переступать через этот стыд! Передо мною и теперь, как живое, стоит растерянное, вдруг отупевшее лицо этой девушки с напряженно-покорными
глазами; много ей пришлось выстрадать, чтоб, наконец, решиться переломить себя и обратиться ко мне.
Все это так. Но как быть иначе, где выход? Отказаться от живосечения — это значит поставить на карту все будущее медицины, навеки обречь ее на неверный и бесплодный путь клинического наблюдения. Нужно ясно сознать все громадное значение вивисекций для науки, чтобы понять, что выход тут все-таки один — задушить в себе укоры совести, подавить жалость и гнать от себя мысль о том, что за страдающими
глазами пытаемых животных таится живое
страдание.
И режущим
глаза контрастом представляется это одинокое
страдание, служащее предметом равнодушных объяснений и упражнений; кто другой, а сам больной чувствует этот контраст очень сильно.
Больной — рабочий бумагопрядильной фабрики — в последней стадии чахотки; его молодое, страшно исхудалое лицо слегка синюшно; он дышит быстро и поверхностно; в
глазах, устремленных в потолок, сосредоточенное, ушедшее в себя
страдание.
При взгляде на них мне не просто тяжело, как было тяжело, например, смотреть первое время на
страдания оперируемого человека; мне именно стыдно, неловко смотреть в эти, облагороженные
страданием, почти человеческие
глаза умирающих собак.
Я просыпался весь в поту, с бьющимся сердцем. В комнате слышалось дыхание, но привычные звуки как будто заслонялись чем-то вдвинувшимся с того света, чужим и странным. В соседней спальне стучит маятник, потрескивает нагоревшая свеча. Старая нянька вскрикивает и бормочет во сне. Она тоже чужая и страшная… Ветер шевелит ставню, точно кто-то живой дергает ее снаружи. Позвякивает стекло… Кто-то дышит и невидимо ходит и глядит невидящими
глазами… Кто-то, слепо страдающий и грозящий жутким слепым
страданием.
В выражении
глаз и лица чувствовались беспредметная злоба и
страдание.
У него была больная печень, и желчное
страдание виднелось во взгляде его маленьких
глаз, которыми он внимательно окидывал подходивших.
Отца мы застали живым. Когда мы здоровались с ним, он не мог говорить и только смотрел
глазами, в которых виднелись
страдание и нежность. Мне хотелось чем-нибудь выразить ему, как глубоко я люблю его за всю его жизнь и как чувствую его горе. Поэтому, когда все вышли, я подошел к его постели, взял его руку и прильнул к ней губами, глядя в его лицо. Губы его зашевелились, он что-то хотел сказать. Я наклонился к нему и услышал два слова...
Это белокурый, с пухлым и бледным лицом человек. Он лежит навзничь, закинув назад левую руку, в положении, выражающем жестокое
страдание. Сухой открытый рот с трудом выпускает хрипящее дыхание; голубые оловянные
глаза закачены кверху, и из-под сбившегося одеяла высунут остаток правой руки, обвернутый бинтами. Тяжелый запах мертвого тела сильнее поражает вас, и пожирающий внутренний жар, проникающий все члены страдальца, проникает как будто и вас.
В первые минуты на забрызганном грязью лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение
страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время, как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли:
глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и в то время, как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.
В ее больших черных
глазах виднелась смелая душа, гордая своею силою и своим прошлым
страданием, оттиснутым стальным штемпелем времени на пергаментном лбу игуменьи.
К концу этой короткой речи все лицо Лизы выражало одно живое
страдание и, взглянув в
глаза этому
страданию, Помада, не говоря ни слова, выскочил и побежал в свою конуру, едва ли не так шибко, как он бежал навстречу институткам.
Она томилась, рвалась, выплакала все
глаза, отстояла колени, молясь теплой заступнице мира холодного, просила ее спасти его и дать ей силы совладать с
страданием вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась к ней, а еще через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы брата похитить ее из монастыря силою, сделалась сестрою Агниею.
Как стал я сегодня вдруг мелок, ничтожен в собственных
глазах, с своей тоской,
страданиями!..
Она закрыла
глаза и пробыла так несколько минут, потом открыла их, оглянулась вокруг, тяжело вздохнула и тотчас приняла обыкновенный, покойный вид. Бедняжка! Никто не знал об этом, никто не видел этого. Ей бы вменили в преступление эти невидимые, неосязаемые, безыменные
страдания, без ран, без крови, прикрытые не лохмотьями, а бархатом. Но она с героическим самоотвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтоб утешать других.
«Да, — сказал я, — люди обокрали мою душу…» Тут я заговорил о моей любви, о мучениях, о душевной пустоте… я начал было увлекаться и думал, что повесть моих
страданий растопит ледяную кору, что еще в
глазах его не высохли слезы…
Наряду с нравственной пыткой, которую за последнее время переносил Шатов, пыткой, дошедшей до своего апогея после описанной нами последней беседы с
глазу на
глаз с княжной Маргаритой Дмитриевной, другой близкий Антону Михайловичу человек также страдал и
страданиям его также не виделось исхода. Этот человек был Иван Павлович Карнеев.
Дмитрий Яковлевич стоял перед нею, сложив руки на груди; она встретила взор его, умоляющий, исполненный любви,
страдания, надежды, упоения, и протянула ему руку; он сжал ее со слезами на
глазах…
Я не могу прямо в
глаза посмотреть Яше, сердце обливается кровью,
страдания ребенка ужасны.
Выражение
глаз самых пошлых и поверхностных людей в минуту
страдания и боли делается глубоким и свидетельствует о глубине жизни.
Исхудалое лицо женщины с большими, широко раскрытыми
глазами, совершенно лишенными проблеска мысли, было полно такого невыразимого нечеловеческого
страдания, что невольно при взгляде на него сердце обливалось кровью и слезы лились из
глаз.
В его уме ни на одну секунду, при воспоминании об этой встрече, не появлялась мысль о Наталье Федоровне как о женщине, и это очищенное горнилом
страданий чувство возвысило его в собственных
глазах, доставляло ему чисто райское наслаждение и подтверждало запавшую в его голову мысль о его роли в жизни графини Аракчеевой.
— Да, умер. Я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был сумасшедшим. Я не сводил с него
глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его лица. И для него не существовало жизни без тебя. Мне казалось, что я присутствую при громадном
страдании, от которого люди умирают, и я даже почти понял, что передо мною мертвый человек. Понимаешь, Вера, я не знал, как себя держать, что мне делать…
— Э, что тут говорить, — начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая себе грудь. — Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, — прибавил он, показывая
глазами на памятники, — какие бы тебя
страдания ни постигли, вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
Эвелина задумалась и потом, поднимая на старика свои синие
глаза, в которых теперь виднелась борьба и
страдание, сказала...
Юная мать смолкла, и только по временам какое-то тяжелое
страдание, которое не могло прорваться наружу движениями или словами, выдавливало из ее
глаз крупные слезы. Они просачивались сквозь густые ресницы и тихо катились по бледным, как мрамор, щекам. Быть может, сердце матери почуяло, что вместе с новорожденным ребенком явилось на свет темное, неисходное горе, которое нависло над колыбелью, чтобы сопровождать новую жизнь до самой могилы.